Две молодые женщины свернули с многолюдной дорожки, ведущей вдоль Серпентайна

Жадно вдыхал он аромат их духов; с отчаянием, будто самая его жизнь от этого зависела, вглядывался в них, изучал. Обе высокие. На одной пальто из серой ткани, отделанное тёмно-серым мехом. На другой пальто всё меховое – наверное, десятка два огненно-рыжих лисиц убиты ради того, чтобы ей было тепло в этот весенний день, когда в тени ещё пробирает холод. На одной женщине чулки серые, на другой – светло-коричневые. На одной серые лайковые туфельки, на другой – из змеиной кожи. Шляпки у обеих маленькие, облегающие. При них маленький чёрный французский бульдог; он то следует за хозяйками по пятам, то забегает вперёд. Ошейник его обшит волчьим мехом, который топорщится вокруг чёрной бульдожьей головы, словно пышный воротник.

Питер шёл за молодыми женщинами так близко, что, когда шумная толпа осталась позади, начал улавливать обрывки их разговора. Одна говорила мягко, будто ворковала, у другой голос был низкий, чуть с хрипотцой.

– Он изумителен, – говорила Та, что с хрипотцой, – он просто изумителен.

– Элизабет мне так и сказала, – ответил Воркующий голосок.

– И приём был великолепный, – продолжала Та, что с хрипотцой. – Он весь вечер нас смешил. Да и всё так и сыпали шуточками. Когда пора было расходиться, я сказала – пойду пешком, может быть, по дороге поймаю такси. А он предложил мне поискать такси у него в сердце. У меня их там много, сказал он, и все свободны.