Но, конечно, на самом деле никаких несчастных случаев пока не бывало, и никогда ещё у Питера не хватало храбрости кому-то сказать, как он одинок; и он ужасно, нестерпимо заикается, и очень мал ростом, носит очки, и вечно у него на лице прыщи; и темносерый костюм его совсем истрепался, рукава стали коротки, а по чёрным башмакам, хоть они и старательно начищены, сразу видно, какая это дешёвка.

Башмаки-то и убили в этот день игру его воображения. Он шёл, задумчиво потупясь, пытался сообразить, какие слова скажет он дочери пэра в такси, по дороге к Гросвенор-сквер, и вдруг заметил, как размеренно, по очереди вступают в прозрачные видения его внутреннего мира чёрные носы башмаков. До чего же они уродливы! И до чего не похожи на элегантную, великолепно сверкающую обувь богачей! Они были уродливы и новые, а со временем стали просто отвратительны. Несмотря на распорки, потеряли первоначальную форму; верх там, где кончается носок, весь в глубоких противных морщинах. Слой ваксы не скрывает сети бесчисленных трещинок на пересохшей дрянной подделке под кожу. Носок левого башмака с наружной стороны когда-то оторвался и пришит был кое-как, грубый шов бьёт в глаза. И столько раз уже завязывались и вновь развязывались шнурки, что чёрная эмаль металлических петель, куда они продеты, совсем стёрлась, бесстыдно обнажила их медную суть.

Ох, до чего безобразные у него башмаки, просто мерзость! А ему в них ещё ходить и ходить. Питер сызнова принялся за подсчёты, которые проделывал уже десятки раз. Если каждый день экономить полтора пенса на обеде, если в хорошую погоду утром идти на службу пешком, а не тратиться на автобус… Но как тщательно, как часто он ни подсчитывал, двадцать семь шиллингов и шесть пенсов в неделю оставались двадцатью семью шиллингами и шестью пенсами.